Даша Радова, журналист, блогер, будущий психолог

В Лондоне — пять лет

Любимый паб — Любимого паба нет. После пяти лет жизни в Лондоне понимаешь, что любой паб пахнет пивом и грязной обувью.

Любимые места — Гей-бар The Yard в Сохо. Когда я первый раз приехала в Лондон, я остановилась в малюсенькой квартирке над этим клубом. Я подружилась с охранниками и со всеми сотрудниками этого бара. Недавно попробовала найти ту самую квартирку на AirBnB — оказалось, что она все еще сдается.

Что нравится в ЛондонеБольше всего мне нравится то, что здесь ты можешь быть кем угодно и всем будет наплевать. В этом городе столько разнообразия, что можно искать себя бесконечно – просто ходи по улицам и собирай по кусочку. В Лондоне рядом с мечетями спокойно уживаются секс-шопы, бизнесмены в дорогих костюмах жуют сэндвичи сидя на бордюрах, в газетах пишут, что в Темзе так много кокаина, что угри стали гиперактивными. Иногда кажется, что в Лондоне в асфальте больше diversity, чем в Москве. 

Что не нравится в Лондоне — Здесь неудобные цены и душное метро, но это уже мелочи жизни. Если ты живешь в Лондоне и на что-то жалуешься, ты совсем обнаглел.


Я прожила все круги эмигрантского ада с точки зрения потери идентичности и попытки обрести ее заново. За пять лет в Англии я попробовала очень много разных работ и занятий: от посреднических услуг и открытия собственного кафе до преподавания в русской школе и работы в компании, продвигающей медицинский каннабис.

В принципе, когда ты эмигрант, других вариантов особо нет — или перебираешь кучу всего в каком-то полоумном состоянии, или замыкаешься вокруг своего самовара и никак не пытаешься интегрироваться.

О жизни в Брайтоне

Мы с бывшим переехали в Брайтон из-за моего интереса к ЛГБТ. В Брайтоне ежегодно проходит самый большой гей-прайд в стране, там же находятся штаб-квартиры многих организаций, помогающих ЛГБТ и беженцам. Я познакомилась с оргкомитетом брайтонского гей-прайда и собиралась там работать. Не сложилось.

После того, как я опубликовала в российском издании историю о дагестанце-гее из Ставрополя, который получил убежище в Великобритании, мне стали писать угрозы и неприятные сообщения в соцсетях. Тогда к «расследованию неправды» в этой статье подключилась община Ставрополя, а другую мою большую историю — о трансгендерной девушке-школьнице — отказалось публиковать другое российское издание. Все это было очень тяжело переживать и пришлось отказаться от идеи продвигать идеи ЛГБТ в России.

Тем не менее, мы переехали с моим партнером в Брайтон и решили открыть strictly vegan кафе, без всяких поблажек типа меда – только сироп агавы, только хардкор.

Я была очень деятельной и в какой-то момент написала мэру Брайтона о том, что мы открываем plant-based cafe. Он мне на это ответил что-то вроде: «Вы вообще знаете сколько у нас тут plant-based cafe открывается?» Тем не менее, он пришел к нам на открытие и даже разломил органическую морковку, которую мы принесли вместо красной ленточки.

Кафе, кстати, имело большой успех. Людям оно зашло, у нас всегда была полная посадка. 

Параллельно я работала на лондонской неделе моды — отвечала за организацию показов одного бренда из СНГ. Я жила в очень разных мирах. Все сотрудники London Fashion Week ходят в черном, и я тоже ходила в претенциозно черной одежде, а вечером возвращалась в Брайтон, шла домой, переодевалась в яркую одежду и шла на работу в кафе. В кафе я делала все: собирала интерьер по антикварным развалам за пять копеек, тестировала десятки рецептов тоста с авокадо, занималась беспощадным маркетингом в социальных сетях.  При этом каждый день на дорогу из Лондона в Брайтон у меня уходило три часа – кажется, я не читала столько даже на журфаке. 

А потом я стала чувствовать себя очень странно. Во-первых, довольно тяжело разрываться между двумя мирами. Особенно, когда у тебя один мир наполнен модными показами и переговорами, а другой мир — это Брайтон, где много студентов, художников и музыкантов. Во-вторых, со временем начинаешь замечать, что Брайтон очень однообразен в этом своем разнообразии: diversity там есть только в пределах креативного класса, там нет офисов, нет никого другого. Зато много веганов, много белых и очень много детей богатых родителей, у которых очень много денег.

Что не так с Брайтоном и upper-class веганами

Георг IV сделал Брайтон прибежищем аристократов — и с тех пор там осталось очень много “old money”, старых денег. Это чувствуется. Брайтон — это такое место, где люди могут совсем не соприкасаться с действительностью, и свои навыки, таланты и проекты никак с реальностью не соотносить. Все мое окружение “записывало альбом”,  “снимало фильм про бездомных”, “курировало галерею современного искусства”. Сначала чувствуешь себя неудачницей, через время узнаешь, что прибыли ничего это не приносит, и они просто тратят оставленные им родителями трасты – но это не утешает, начинаешь упрекать себя в зависти. 

Местные англичане вырабатывают довольно изощренные способы подчеркнуть, что они принадлежат к более высокому классу. Как ни странно, веганизм — это один из таких способов.

Будем честны, веганизм — очень дорогая диета. Чтобы твое питание было сбалансированным, ты должен есть много добавок, есть надо часто и часто проверять свою кровь. Все это очень дорого, особенно в Британии (здесь вегетарианская еда, как правило, стоит столько же, сколько и мясная, но есть веганам приходится чаще и больше).

Прогрессивная белая брайтоновская прослойка — это люди, у которых очень много денег, они сплошь веганы, все ходят на йогу и ресайклят все что можно. У них принято ходить в каком-нибудь хламе из чарити-шопа, но при этом иметь очень дорогую технику и духи, например.

Ничего не имею против йоги, веганизма и сэкондов — это прекрасные вещи. Но эти люди используют их для того чтобы показать, что они лучше других людей. 

Когда ты все время с утра до вечера проводишь в веганском кафе, ты слышишь их разговоры. И честно сказать, от людей, которые постоянно говорили о том, как они любят животных, очень часто оставалось впечатление, что они очень сильно ненавидят людей. Не дай бог они увидят, что кто-то пьет обычное молоко! Им невдомек, что у какой-нибудь работающей мамы с двумя детьми нет сил думать еще и о том, что ей для витаминного баланса надо добавить в свой салат киноа. Эти люди — настоящие фуд-наци. На вид они как белые пушистые кролики, которые за добро и мир на планете, а на самом деле, они могли любому мясоеду вгрызться в глотку и начать с диким патернализмом их поучать.

В этой атмосфере я чувствовала себя очень одинокой, никогда в жизни мне не было так грустно как тогда. Важно понимать, что я тогда только переехала в Британию и не знала, с чем сравнивать – это был новый для меня мир, и я пыталась с ним поладить. Потом появилось ощущение, что я живу в законсервированном мире – который с виду такой прогрессивный и прекрасный, а с другой удушающий. До кучи еще и моя самая близкая подруга переспала с моим партнером, пока я была на работе – тоже типичная история для вечно скучающего upper class. 

После этого я собрала свои вещи и переехала в Лондон. И это было лучшим решением – у меня было ощущение, что я сбежала из какого-то тайного общества. Первое время жила там где попало, а потом как-то очень быстро нашла постоянную работу и уже через пару месяцев сняла квартиру. Удивительно, как быстро в Лондоне человек может перейти из состояния бомжа в состояние успешного человека!

Про мозг и депрессию

Единственное из того что со мной было хорошего в Брайтоне — это то, что я начала вести свой блог. Это был такой способ общаться с внешним миром. Блог стал нормально развиваться, на меня подписывались какие-то классные люди, вокруг меня собралась аудитория с похожими ценностями. У меня появилась смелость писать про какие-то необычные вещи.

Оборотная сторона блогинга: со многими своими старыми знакомыми я общаться перестала, потому что моя степень откровенности для них оказалась непонятной. Среди прочих, я перестала общаться со своим бывшим. К слову, для британцев иметь личный блог, в котором ты рассказываешь о депрессии и об опыте приема антидепрессантов — это вообще «нет-нет-нет», что-то очень неприличное. Мой бывший, например, пытался очень покровительственно мне объяснять, что у меня журналистское образование и иметь такой блог — значит не уважать себя как профессионала. Тем не менее, я продолжила вести свой блог.

Параллельно я лечилась от депрессии и читала про нее все что могла найти. Частая штука у людей с депрессией — они становятся одержимыми ей, им кажется, что в мире вообще ничего кроме депрессии не существует.

Это связано с работой системы DMN в мозге (default mode network, по-русски ее называют сетью пассивного режима работы мозга). Эта сеть объединяет несколько отделов мозга и, среди прочего, отвечает за self-referential processing. Self-referential processing обрабатывает информацию, поступающую из внешнего мира, и проецирует ее на тебя самого — из-за нее возникает ощущение, что все вращается вокруг тебя и того, как ты себя чувствуешь. Вот увидел ты на улице кого-то — и сразу подумал что-то про себя; вся информация, поступающая из внешнего мира, превращается в саморефлексию. Сбой в работе этой системы часто ассоциируют с депрессией. Разные подходы к терапию по лечению депрессии, направлены на то, чтобы остановить этот процесс (в нейронауке это называется ego desolution).

В общем, пока я лечила депрессию, я погрузилась в дебри нейронауки. Оказалось, что антидепрессанты изобрели еще в 50-х годах, и с тех пор в этой сфере особо ничего не менялось. Мне показалось странным, что ответ на мой сегодняшний вопрос не менялся последние 70 лет.

Тогда я стала искать информацию о других способах лечения депрессии — мне было настолько плохо, что я решила перепробовать все, чтобы больше никогда себя так плохо не чувствовать. Пробовала, например, серотониновые диеты, когда ты ешь до фига бразильских орехов (я ела их настолько много, что мне казалось, что я их постоянно ем).

К слову, когда я начала пить антидепрессанты, я очень волновалась, что они изменят мою личность, и я стану серотониновым идиотом как из анекдота про дядю Федора, который уехал на ретрит и пишет письмо своим родителям: «Дорогие мама и папа! Я полностью отказался от оценочного восприятия и поэтому дела мои никак». Я очень боялась, что буду защищена от всего плотной серотониновой броней и мне будет на все похер. Но на самом деле антидепрессанты мне очень помогли и дали возможность сбить этот паттерн мышления, когда все преломляется об тебя.

Про псилоцибин и каннабис в медицинских исследованиях

Когда я изучала альтернативные способы лечения депрессии, я наткнулась на передовые исследования о пользе псилоцибина – то есть это уже не ‘heavy hippie shit’, это крупные научные исследования. В некоторых из них писали, например, о том, что псилоцибин не только способствует процессу ego desolution (расщепление эго), но и помогает пациентам, устойчивым к лечению депрессии. Я вписалась в клинические исследования псилоцибина, проводившиеся в Имперском колледже Лондона, начала ездить на церемонии употребления аяхуаски, задумалась о собственнрм микродозинге по рецептам ученых-микологов. 

Постепенно я обросла знакомствами в этой сфере и познакомилась с людьми из фармацевтической компании, на которую я теперь работаю.

В нашей компании есть две линии продуктов. Есть массовые продукты, содержащие каннабис, — косметика, масла, порошки для смузи. Другое направление — разработка медицинской марихуаны для клинических исследований в установленных дозировках. Линии разработки медицинской марихуаны по сути отрабатывают технологии производства, которые пригодятся после легалайза (большинство таких стартапов по сути ждут момента, когда марихуана будет легализована). В индустрии считают, что легалайз в Великобритании — это вопрос ближайших пяти лет.

Про новую профессию

Я уже и раньше чувствовала, что моих профессиональных навыков в Великобритании недостаточно, или что они себя изживают. Со временем я стала задумываться о дополнительном образовании. В прошлом году я поступила в магистратуру на программу по психологии с аккредитацией BPS (Британское психологическое общество)  – только она дает право на клиническую практику в будущем.

У нас на курсе учатся очень разные люди: кому-то 22, а кому-то — за 60.

Есть люди, которые пришли на эту специальность, пережив собственный факап с ментальным здоровьем (я отношусь к этой группе).

Как правило, такие люди уже довольно давно интересуются психологией, у них достаточно широко растянуто понятие нормы. Очень много людей с медицинским бэкграундом. Другая категория студентов — учителя йоги и люди с эзотерическим бэкграундом (они активно делают вид, что тоже в курсе и понимают, о чем речь). Еще одна категория студентов — люди, которые пришли, чтобы им рассказали занимательные факты о работе мозга, а не чтобы заниматься статистическим анализом данных. Характерно, что после первого семестра с нашей программы отчислились двенадцать человек.

Учеба позволила мне соединить все мои интересы. Я сделала областью своего научного интереса применение псилоцибина для лечения депрессии. На факультете, кстати, к этому относятся максимально спокойно — говорят, у них каждый год кто-то пишет диссертацию про псилоцибин.

Я не уверена, что в итоге буду работать психологом, который консультирует людей, хотя теоретически моя программа дает такую возможность (правда, для этого надо учиться еще несколько лет). Изначально я хотела работать именно с людьми, но за последние месяцы мое представление о профессии психолога сильно поменялось. Допускаю, что оно поменяется еще не раз, но прямо сейчас меня очень увлекает исследовательская часть психологии — поражает то, что находятся реальные способы конвертировать noisy human data в точные числа и результаты. Хоть что-то объективное во всем хаосе психологии!

Фото: Олян Кузьменкова

Наши соцсети – ваш гид по жизни в Лондоне. Подписывайтесь!