Вера Кичанова, либертарианка, researcher в архитектурном бюро Захи Хадид

В Великобритании — 4 года, из них в Лондоне — 3 года.

Любимый паб: чтобы поужинать — York & Albany в Кэмдене, в двух шагах от Риджентс-парка (у них, помимо всего прочего, отличная пицца). Чтобы атмосферно выпить — Euston Tap. Этот маленький привокзальный паб разделен дорогой на два здания, в одном продают крафтовое пиво (но пиво я не пью), а в другом — все возможные виды сидра, включая карамельный, коричный и смородиновый. 

Что нравится: люди на Западе очень многое, что называется, take for granted — им кажется, что так всегда было и так всегда будет. Это касается и демократии, и прав человека, и каких-то более повседневных вещей, той же знаменитой британской вежливости. А когда ты приезжаешь из страны, где этого не хватает, то ты очень остро чувствуешь, что это надо беречь.


Свой первый год в Британии я провела в Оксфорде, учась в магистратуре по программе Master of Public Policy. Мое первое образование — журфак МГУ. 

Курс для «глобальных лидеров» в Оксфорде

В 2012 году, во время протестов, моя жизнь повернулась так, что я стала муниципальным депутатом в Москве — и с головой погрузилась в городские проблемы. И чем глубже я погружалась, тем больше хотелось всерьез поучиться урбанистике. Когда мой депутатский срок закончился, я стала целенаправленно искать программы вроде “urban planning” и “urban design” — но быстро поняла, что они все очень технократические. Они продвигали ту мейнстрим-урбанистику, с которой я внутренне начала не соглашаться еще в Москве, в период собянинских реформ. Подход, когда берутся хорошие, красивые, успешные решения из одного города и методом “copy-paste” переносятся в другой. Когда умные, опытные люди с архитектурным или градостроительным образованием рассказывают остальным, как надо жить. 

И тогда я наткнулась на курс Master of Public Policy в Оксфорде. С одной стороны, я увидела в этом шанс прикоснуться к такой академической твердыне, как Оксфордский университет. С другой — мне понравился подход к составлению программы. Проще всего описать это как своего рода MBA для людей, которые хотят работать с публичным сектором (необязательно в правительстве).

Я тогда слабо понимала, как устроена западная и в частности британская система высшего образования. Для меня стало сюрпризом, что вместо привычных нам формальных экзаменов ты присылаешь большое количество текстов, причем самый главный из них — мотивационное письмо. В Оксфорде, конечно, очень высокие требования к уровню английского. А на нашей специальности было еще и устное собеседование — чтобы понять общий уровень твоей адекватности и наличие лидерских качеств, так как предполагалось, что из нас будут ковать «глобальных» лидеров.

Мне повезло, что в Оксфорде есть стипендия Hill Foundation для русских студентов, — она полностью покрыла мое обучение и проживание на тот год. Параллельно я прошла еще в несколько британских университетов и в один американский, но именно стипендия стала решающим фактором. 

Многое в нашей учебе было основано на практических кейсах, на общении с политиками, министрами, дипломатами, ну и друг с другом. На нашем курсе, например, учились министр экологии Грузии и спичрайтер Обамы, люди из ООН и Всемирного банка, избранные политики, журналисты и активисты от Венесуэлы до Филиппин. В нашем классе было представлено 70 стран, возрастной разброс — от 20 до 50. Когда ты просто находишься в такой среде целый год, ты уже невероятно расширяешь свои горизонты. А если у тебя еще и хорошая программа — вообще мечта. В Оксфорде я получила ровно то, что хотела.

Чем занимается исследователь в бюро Захи Хадид

После экзаменов мне повезло попасть на стажировку в архитектурное бюро Захи Хадид. Глава бюро Патрик Шумахер, который возглавил фирму после смерти Захи, в тот момент запускал проект, который назывался Walkable London («Пешеходный Лондон»). Ему как раз нужен был urban policy researcher — кто-то, кто понимает, как устроена городская политика, экономика и регулирование. Изначально моя стажировка была рассчитана на пару месяцев, но в итоге проект разросся и мы решили делать из него выставку. В конце концов выяснилось, что мои навыки нужны и в других проектах — и так я осталась в команде. 

Когда меня просят объяснить, чем именно я занимаюсь в бюро, я теряюсь, потому что в мои обязанности входят совершенно разные задачи. В один день я могу изучать рынок мобильных устройств Китая, а в другой — маршруты бедуинов Саудовской Аравии.

По сути я изучаю контекст наших проектов. Например, политический — собираю публичные заявления местных властей, за которые мы можем зацепиться и показать, что наш проект, скажем, парка или вокзала соотносится с общей стратегией города. Это может быть регуляторный контекст — тогда я изучаю, какое зонирование принято в том или ином городе. 

Что такое «умные города»

Сейчас я занимаюсь более широкой темой — smart cities, «умными городами». Хотя это выражение у всех на слуху, единого определения «умного города» нет. Если объяснять на пальцах, то это города, в которых помимо физической инфраструктуры есть цифровая, и они прочно связаны. Это города, в которых «интернет вещей» и цифровизация всего позволяют собирать огромные массивы данных в режиме реального времени — и эти данные, в свою очередь, помогают оптимизировать городское управление. В идеале это приводит к более экономичному расходованию бюджета и более экологичному образу жизни. 

Есть амбициозные проекты умных городов — такие чаще встречаются на Ближнем Востоке или в Китае, — когда с нуля строится город, напичканный датчиками. Но чаще речь о том, как уже функционирующие города вводят отдельные «умные» элементы — например, умные парковки, где цена меняется по минутам в зависимости от загруженности, умные мусорные ящики, сообщающие, когда их пора очистить, или умные фонари, которые зажигаются от датчиков движения и не тратят лишнюю энергию… В этом смысле Лондон однозначно является “smart city” — и Москва, кстати, тоже. 

Важный момент: почему в Москве какие-то из «умных» технологий — те же госуслуги, например — могут работать эффективнее, чем в Лондоне? Потому что москвичей не спрашивают, хотят они делиться личными данными или нет.

Китайский Шэньчжэнь, возможно, самый умный город в мире — но в Китае, как известно, следят везде, за всеми и всегда. Так что у умных городов есть своя темная сторона. Сейчас, во время пандемии, когда подобные «фичи» в той же Южной Корее помогают отслеживать заражения, вопрос о том, насколько мы готовы поступиться приватностью ради безопасности, встал с новой остротой. 

Еще интересный пример — недавно закрылся эксперимент «умного города» от Google в Торонто, на который много лет с надеждой смотрели урбанисты всего мира. Его создатели, к сожалению, не справились с политическим пиаром — канадцы предсказуемо испугались, что вот сейчас придет американская корпорация и станет за ними следить, а Google не сумел развеять эти страхи. По сути, этот проект не случился, потому что частная компания плохо понимала, как устроена городская политика. И в этом я вижу свою роль — переводить с языка урбанистов и архитекторов на язык политики-экономики и обратно. 

Лондон очень сложно устроен

Огромная сила Лондона заключается в том, что он очень сложно устроен. Здесь нельзя ничего поменять просто так, по щелчку пальцев — снести полрайона под реновацию, провести эстакаду… Ты не можешь, как любят делать некоторые урбанисты, приехать в чужой город и сказать: вот здесь вот хорошие столбики, а эти надо перекрасить. В принятии решений задействовано очень много действующих лиц — как здесь говорят, «стейкхолдеров», — и канва города создается в процессе споров, дискуссий, слушаний, попыток найти компромисс между огромным количеством людей. Да, здесь очень много, на мой взгляд, ненужных регуляторных барьеров, которые усложняют жизнь — и из-за которых, среди всего прочего, у нас не хватает жилья и районы медленнее, чем требуется в XXI веке, адаптируются к изменениям. 

Когда я впервые, еще туристом, приехала в Лондон и пришла на Боро-маркет, меня потрясла вывеска: «Боро-маркету — 1000 лет». В Москве Собянин взял и за ночь снес несколько сотен палаток — а тут рынок тысячу лет стоит на одном месте! Я тогда составляла то самое мотивационное письмо в Оксфорд и искренне написала, мол, меня восхищает крепость институтов Британии, поэтому я хочу изучать public policy именно здесь, чтобы изнутри посмотреть, как функционирует одна из самых старых демократий. И приехала я сюда учиться летом 2016 года — сразу после голосования по Брекзиту. В новом свете мои строчки про крепость институтов, конечно, смотрелись иронично.

До переезда в Лондон я бывала здесь всего один раз как турист. Конечно, “London is the capital of Great Britain” — это мы все в учебниках читали, и, когда ты видишь своими глазами Трафальгарскую площадь, Биг-Бен, Тауэр, это, безусловно, впечатляет. Но могу честно сказать, что я с первого раза не почувствовала его душу. Как мне кажется, Лондон — не тот город, про который ты сразу понимаешь, твое или не твое. Лондон очень разный, и со временем я именно это в нем полюбила — то, что у каждого может быть свой Лондон. И даже в одном районе могут соседствовать совсем разные по атмосфере анклавы.

Любимые места в Лондоне


Мой Лондон в будние дни ограничен довольно небольшим пространством — я живу, работаю, учусь (сейчас я делаю PhD в King’s College) и занимаюсь спортом в одном и том же районе, в Блумсбери. Я обожаю этот район — за его литературно-академический дух. По моему адресу, например, когда-то жила Вирджиния Вульф (правда, тот дом был разрушен в войну). А еще этот район идеально расположен: идешь полчаса на восток — оказываешься в Сити, идешь на север — оказываешься в Кэмдене, а там своя атмосфера, идешь на запад — видишь классический имперский Лондон: Оксфорд-стрит, Риджент-стрит, Мейфэр… Ну, а с юга у нас Темза. Мне повезло — я почти везде хожу пешком. 

Очень люблю лондонские рынки — на тот же Боро-маркет по выходным хожу за своим любимым шоколадом в место под названием Rabot 1745. Еще люблю Mercato Metropolitano — итальянский рынок в районе Elephant and Castle, достаточно новый и пока не такой раскрученный. Там много хорошей еды, веселые люди, приятная музыка, а еще там есть узбекский ларек, где приятный хозяин (кстати, русскоговорящий) продает отличные манты и лагман.

Но мое самое-самое любимое место — это Coal Drops Yard, относительно новое пространство к северу от Кингс-кросса, на берегу канала, с шопингом, барами, арт-инсталляциями и ярмаркой по выходным. Там классная современная архитектура вокруг — те же газгольдеры, переделанные в элитное жилье, при этом напоминающие об индустриальном прошлом этого района. И тут же — лодки, на которых живут хиппари, кто-то торгует книжками, кто-то устроил у себя барбершоп, кто-то просто на укулеле играет.

О либертарианстве

Либертарианцы уверены, что конкретным людям лучше, чем абстрактному правительству, известно, что именно сделает их счастливее и богаче. Поэтому мы хотим поменьше запретов, поменьше регулирования и побольше свободы — для творчества, бизнеса, самореализации. С Женей Чичваркиным, самым заметным лондонским либертарианцем, мы подружились как раз благодаря общим взглядам, причем еще задолго до того, как я впервые приехала в Лондон. 

Великобритания, можно сказать, родина классического либерализма. Адам Смит, Джон Локк, Джон Стюарт Милль — все они родились на этом острове и заложили основы либеральной и либертарианской идеи. Поэтому в Британии традиционно одни из самых влиятельных в мире либертарианских организаций. Например, Adam Smith Institute, с которым я сотрудничаю как эксперт по городскому регулированию. Есть несколько либертарианских кружков, похожих по формату на традиционные английские салоны. Есть даже своя партия — правда, небольшая и не такая заметная, как в России. А в академической среде главный «рассадник» либертарианских идей — это, наверное, факультет политической экономики в King’s College, где я сейчас учусь на PhD (до недавнего времени его возглавлял мой научный руководитель, Марк Пеннингтон). 

Все, что происходит в последние полгода, должно было вызвать у людей еще больше скепсиса насчет способности чиновников справляться с кризисами. Правительство пытается тушить пожар деньгами (чужими, разумеется) и запретами — такой дирижизм сам по себе плох, а в сочетании с паникой совсем разрушителен.

И на это все больно смотреть. Помните неделю, когда все рестораны обязали закрываться до 22:00? Мы в ту пятницу пошли в Сохо, из ресторана нас выгнали ровно в десять… И всех остальных — несколько тысяч человек из сотен заведений Сохо — тоже выгнали ровно в десять! Не надо быть эпидемиологом, чтобы понять, что когда вся эта толпа по узким улицам движется к одной и той же станции, Piccadilly Circus, это намного опаснее, чем если все они останутся тихо-мирно сидеть за столиками в ресторанах.

То есть люди, которые не могут предсказать, как поведут себя горожане в пятницу вечером, хотят решать за весь город, как он будет жить и развиваться, на месяцы и годы вперед. 

Да, я могу поворчать про то, что Лондон — не круглосуточный город, в отличие от той же Москвы, или пожаловаться, что поезда здесь регулярно опаздывают. Но в каждой стране, в каждом городе есть свои плюсы и минусы. В Лондоне очень много вещей, которые стоит беречь. И даже пожив здесь несколько лет, все равно продолжаешь обнаруживать новые.

Фото: Олян Кузьменкова

Читайте нас в Телеграме и смотрите в Инстаграме